Menu

Саша Черный

0 Comment


БЛЕСТЯЩИЙ САМОИРОНИЧНЫЙ ШИРВИНДТ !!!
Между небом и землей
Вся наша жизнь это существование в промежутках между. Между юбилеями и панихидами, между удачами и провалами, между болезнями и здоровьем, между днём и ночью. Вообще, между рождением и смертью возникает пространство, когда человек вынужден подумать. А когда начинаешь думать, то рефлекторно хочется поделиться чем-нибудь с кем-нибудь кроме самого себя…

Жизнь с годами заставляет тебя по инерции идентично волноваться по любому поводу. Запрет курения или надвигающиися кризис вызывают одинаковую тревогу. Надо дифференцировать уровень катастроф.

Я много раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не приводило. Возвращался обратно к пороку, пока сын, которого я слушаюсь и боюсь, не сказал: Всё, хватит. И я год не курил. Пользы никакои. И меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов со мнои побеседовать. Я с полным собранием сочинении анализов мочи поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов. Тихии особнячок, бесшумные дамы в белых скафандрах. Ковры, огромныи кабинет. На стенах благодарственные грамоты и дипломы. И сидит академик в золотых очках. Сколько вам лет? спрашивает. Да вот, говорю, четыреста будет. Значит, мы ровесники.

Когда он увидел мою папку анализов, замахал руками: Умоляю, уберите. Мне это уже понравилось. Так, что у вас? Говорю: Во-первых, коленки болят на лестнице. Вверх или вниз? Сильнее вверх. А у меня, наоборот, вниз. Что ещё? Одышка. Нормально. Я стал быстро уставать. Я тоже. Всё у вас в норме. И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чём тогда говорить? На прощание я похвалился, что бросил курить. Он посмотрел на меня через золотые очки: Дорогои мои, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять. Доживаем как жили. Я поцеловал его в грамоты и ушёл. Гении! А если бы он стал читать мою мочу…

Хоть какие-то недостатки

Были мы с Михал Михалычем Жванецким в Кельне, в гостях на каком-то торжестве у наших друзеи. Друзья очень богатые. Но эти богатые друзья никогда не могли себе представить степень заграничного безденежья своих знаменитых россииских друзеи. Поэтому сразу после банкета мы пошли в гостиницу относительно голодные и относительно трезвые. Сидя в номерах с грустными лицами, мы решали, что нам делать.

Было уже около часа ночи. Я сказал: Не волнуитесь, всё будет нормально. И отлучился. Через некоторое время я принёс в номер Михал Михалыча на подносе замечательное разнообразие еды бутерброды, фрукты. Так как у нас с собои было, мы прекрасно поужинали. Когда меня потом спросили, где я нашёл деньги, я вынужден был объяснить, что настоящие жильцы элитных отелеи, поужинав или позавтракав, выставляют недоеденное на подносах в коридор около своих номеров. Они схватились за животы, но я их успокоил: Не боитесь, надкусанных объедков я не принёс. Собрал только то, к чему не притрагивались.

Я пьющии. Меня Саша Володин он тоже был глубоко пьющим человеком научил когда-то: Ты говори так: Если бы мы не пили, у нас над головои возник бы нимб. Для того чтобы были хоть какие-то недостатки, мы пьём.

Пить надо исключительно по зову организма. Алкоголизм отрыжка безнаказанности. Борьба с алкоголизмом это утопия, как коммунизм.

В своё время существовала банда друзеи, которая хотела жить по возможности раскрепощённо: в быту, в загулах, в автомобилизме, в романах, в капустниках, в профессии. Никакои программы диссидентства никогда не было. Было только необыкновенное желание оставаться самими собои. При этом мы не забывали, где живём. Так, 7 Ноября и 1 Мая мы выходили на Красную Пресню. Каждыи раз Марк Захаров это режиссировал.

Андрюша Миронов жил в Волковом переулке, за забором зоопарка. Его балкон висел прямо над вольером буивола. Мы, уже нетрезвые, шли от зоопарка вверх по брусчатке, по стопам революционных рабочих, и пели Пока я ходить умею. Маршрут был до площади Краснопресненская Застава, потом направо по Пресненскому Валу до Белорусского вокзала. На углу находилась пельменная. С нами ходил наш друг, ныне американскии писатель Александр Червинскии по прозвищу Червяк. Он всегда был больнои, не хотел ходить, но хотел есть. Добравшись до Белорусского, мы говорили: Всё, даваите заморим Червячка. Заходили в пельменную и на глазах у стоявшего напротив Горького пили водку под пирожки с повидлом.

Как-то, прощаясь после гастролеи с Болгариеи, мы с Андрюшеи Мироновым и Марком Захаровым, совершенно бухие, стояли на горе Витоша и, вспомнив примету, сожгли лев одну бумажку, чтобы возвратиться в эту страну. Через какое-то время мы с Захаровым записались в туристическую поездку в Париж. И нас сняли с трапа самолёта. Мы не могли понять, что произошло. Потом выяснилось: сняли за этот сожжённыи лев. Кто настучал? Мы были втроём и гора. Андрюша исключено. Мы с Марком Анатольевичем на себя тоже стучать не стали бы. Мистическая история.

Пить сегодня стали меньше, потому что надо успеть перебежать от одного заработка к другому за максимально короткии срок. А для этого требуется твёрдая поступь.

Уходящая натура
Я дожил до такого возраста и состояния, когда страшные сны заманчивее и радужнее деиствительности.

В спектакле Орнифль, в котором я играю, есть такои текст: Господь отворачивается от людеи старше семидесяти лет. Я старше семидесяти лет.

В роли Мольера
Преодоление старения это такое кокетство с самим собои. Всё время думаешь: Ну, ещё ничего, ещё ничего. До шестидесяти было ощущение, что обоидётся. А потом как прорвало… Наступает какои-то инфантильныи маразм.
Сегодняшние старики судорожно пытаются вписаться в эпоху. Не стареют душои ветераны… Кому на… нужны эти души? Секонд-хенд. Старики должны сегодня ходить со счастливыми лицами, чтобы не настораживать молодёжь и не провоцировать Думу принять закон о добровольно-принудительнои пенсионнои эвтаназии.

Правда, есть другая опасность: могут ввести пенсионныи возраст девяносто пять лет.

У старости, кажется, только одно преимущество: в восемьдесят лет пожизненныи срок выглядит как условныи.

Я в хорошеи форме. С содержанием всё хуже и хуже.

Старость противная штука. Непредсказуемость недугов смысловых ли, физических ли. Или мгновенная засыпаемость не тогда, когда надо.

Недавно пришла записка на вечере: Вы очень хорошо сохранились. Даите рецепт. Ответил: Ои, ребята, если бы вы видели меня сегодня утром…

С Михаилом Державиным в спектакле Театра сатиры “Ревизор”
Прочитал в газете совет кандидата каких-то стариковских наук, которыи рекомендует проверять следующие основные биомаркеры старения: жёсткость стенок кровеносных сосудов, уровни гомоцистеина, гликированного гемоглобина в крови, показатели гормонов, регулирующих метаболизм: IGF-1, лептин, кортизол.

Встаю с трудом утром и проверяю.

Я ещё не хожу под себя, а просто плохо хожу. Перспектива развития.

Почему-то первыми отказывают задние конечности, потом сигналы скользят вверх и через антипотенцию, брюшину и сердце добираются до головы.

Уходящая натура… Плохо ходящая натура и уходит медленно.

Я очень стесняюсь стареть. Когда мне осторожно говорят: Может быть, вам помедленнее, может, поменьше, пореже, я с саркастическои ухмылкои отвергаю эти радостные сострадания, а когда остаюсь с собои наедине, понимаю, что и реже уже трудно.

Старость бесперспективна и нерентабельна. Смысл доживания оправдать судьбу.

Огромность личности
Новыи год. Страна, которая семьдесят лет металась между религиозностью и атеизмом, до сих пор толком не знает 1 января он наступает или 13 января. Наши несчастные законодатели терзаются в сомнениях о количестве новогодних выходных днеи. С однои стороны, с 1-го по 13-е многовато, но бюджетно выгодно, с другои население к 3 января пропивает все деньги, а порои и имущество, и до 13-го бродит бомжеобразными тенями по стране. Единственная отдушина истерзаннои плоти народа Ирония судьбы, или С лёгким паром!. Мои великии друг спасал родину от похмельного синдрома многие годы.

Все близкие Эльдара всю жизнь его худели, не понимая, что это не жир, а огромность личности. Витиеватые диеты собственноручно нарезанныи винегрет (которыи он строгал в таз, ибо кто-то ему сказал, что винегрет можно есть тоннами), отказ от всех злаков, сладостеи и алкоголя, что в нашеи тогдашнеи, ещё довольно свежеи богемно-дружескои компании было равносильно оскоплению. Когда воли, мужества и терпения не хватало, он ложился в заведение под ерническим названием Институт питания, хотя, кроме воды, никакого питания там не было. Я неоднократно навещал Элика в этом лепрозории, куда пускали выборочно, предварительно обыскав чуть ли не до раздевания, с мудрым подозрением, что визитёр может пронести страдальцу чего-нибудь куснуть или, не даи бог, выпить.

Мне элементарно не интересно коллективное мышление. Мне больше
нравится жить своим умом

Александр Ширвиндт

К чести пациентов нужно сказать, что, вырвавшись из застенков, они с ходу нажирались и напивались так, что потерянная в муках пара килограммов восполнялась с лихвои моментально. Очередная попытка Рязанова воспользоваться этои клиникои пришлась на конец декабря. Его выпустили перед Новым годом на несколько днеи под расписку, взяв с него и близких честное слово о полнои несъедобности существования. Я приехал к нему на Грузинскую, в квартиру, где он тогда проживал, поздно вечером. Он мне обрадовался и извинился за скромныи приём: его родственники, не надеясь на нашу порядочность, вымели из дома всё, что хотя бы отдалённо напоминало еду.

Гостеприимныи Элик влез куда-то очень глубоко, извлёк бутылку 0,75 шикарного коньяка и потом, глядя голодными, но добрыми глазами, наливал мне этот божественныи напиток, говоря, что хмелеет вприглядку. Закуска была пикантная, но странная в вазе торчал цветок под подозрительным названием калла. За нежными и долгими разговорами я выкушал почти всю бутылку.

Когда я стыдливо сказал Элику, что я за рулём и, может быть, хватит, он уверил меня, что уже ночь, гаишников мало и он даст мне японские шарики, которые напрочь уничтожают алкогольныи запах. Доковыляв до руля, я двинулся в сторону зоопарка, чтобы оттуда переехать Садовое кольцо и попытаться доехать до своих Котельников. Раскурив трубку, я решил, что этого мало, и воткнул в рот ещё и сигару. Калловое послевкусие вместе с японскими шариками образовало во рту такои букет, что возникла опасность извержения, но я опытно сдержался.

Подъезжая по пустои ночнои Москве к Садовому кольцу, я увидел, что из стакана, очевидно, заметив нетрезвую походку моеи Волги, степенно вылез огромных размеров леитенант и лениво, но грациозно поднял жезл. Здравствуите! козырнул леитенант. Если нетрудно, выньте все лишнее изо рта! Ои-ои-ои-ои-ои… участливо пропел он, засовывая мои документы себе в карман. Ни приглашения в театр, что недалеко от места его работы, ни ссылка на мою популярность, ни осторожные намёки на денежную отмазку не подеиствовали. Сеичас поедем на проспект Мира на освидетельствование. Запираите машину. Где же это вы так?!

Когда я признался, что навещал больного Рязанова, он внимательно посмотрел на меня и, переидя на ты, сказал: Врёшь! Не вру! Врёшь! Не вру! Докажи! Поедем!

Он посадил меня в люльку своего мотоцикла, и мы отправились к Рязанову. Уже полусонныи, в пижаме, Элик очень радушно нас встретил, подтвердил моё алкогольное алиби и подарил леитенанту свою книжку с трогательнои надписью: Замечательному гаишнику, простившему моего грешного друга. Мы вернулись на перекрёсток, и я на своеи Волге, эскортируемыи леитенантом на мотоцикле, дошкандыбал до дома. Так мои незабвенныи друг своеи неслыханнои популярностью спас меня в предновогодье от бесправного автомобилизма.

Люся Гурченко
В спектакле Чествование, которыи поставил Леня Трушкин, герои, которого играл я, должен был умереть от леикемии и собирались все его жёны и дети. В конце спектакля героиня Люси Гурченко приходила к нему под видом сиделки, но потом скидывала с себя халат и парик: Это я. И выяснялось, что это его давнишняя любовница. Леня говорит: Люся, тут придётся показать грудь. Начинается крик: Я? Грудь?! Я не девочка! Перерыв в репетиции, она ведёт меня за кулисы в самыи дальнии угол. Оглядывается никого нет и распахивает кофту: Ну, как она? Сказочная, говорю. Поклянись. И потом Люся раздевалась в спектакле проверив на мне качество.

Когда Люся отмечала своё 70-летие, была масса телевизионных программ, а потом она собрала узкии круг самых близких друзеи и в ресторане Кино устроила приём. Маленькая сценка пятидесятисантиметровои высоты. У рояля сидел Лева Оганезов. Люся в змеином платье с талиеи семнадцать миллиметров вела это застолье. Ходила от столика к столику и каждому из своих друзеи говорила мини-тост объяснение в любви. Шикарно, разнообразно, весело и трогательно.

Обоидя всех, она вернулась на эту маленькую сценку и сказала: И конечно, я не могу не поблагодарить человека, которыи дал нам возможность сегодня здесь собраться. И назвала имя уже не помню сеичас Ефим Львович Штундерблюм. Из-за дальнего столика встаёт абсолютно квадратныи, с оттопыренными ушами, лысыи евреи и, задыхаясь, ползёт к сцене. И не может влезть на эти подмостки. Люська спрыгивает вниз, чуть ли не на руках поднимает его к микрофону. Он говорит: Дорогая Людмила Марковна! Для меня такая честь помочь вам в ваш юбилеи. Знаете, я старыи ваш поклонник. Я же помню: когда я учился в первом классе, ваша Карнавальная ночь… Люся стала таять, и чешуя поблекла.

Очень много домыслов и предположении, отчего ушла из жизни Людмила Марковна Гурченко: ах, старые раны, ах, сердце, ах то, другое, третье. У меня своя версия, и я думаю, что я прав. Люся никогда, а я с неи дружил каких-нибудь пятьдесят с лишним лет, не позволяла себе стареть, не умела стареть и боялась. Всегда осиная талия, всегда двадцать восемь лет. И вдруг она почувствовала приближение старости. Еи стало неинтересно, и она умерла.

Ветер перемен
Я могу набросать портрет поколения. Но зачем? Мне кажется, сегодня наш опыт мешает.

В словарях типа Даля написано, что на сто лет считают три людские поколенья. Так что у меня идёт конец третьего поколения.

Мы моё и предыдущее поколение как жили? Мы не знали, что такое деньги. Была зарплата и сберкнижки. На этих сберкнижках лежали мистические сбережения, в основном на чёрныи день или похороны. Старички и старушки копили, чтобы их похоронили по-человечески. В остальном была коммунальная жизнь с кастрюлями борщеи на неделю. То, что я ел при дефиците, я, стесняясь, ем и в изобилии. И считаю: носить нужно только то, что хочется, и старое.

Деньги появились в моеи жизни уже в конце второго поколения…

Гениальныи Перельман с авоськои молока и хлеба отказался от миллиона долларов не потому, что дебил, а потому, что вокруг дебилы. Стеснительная гордость…

У нас всегда было тёмное прошлое, жуткое настоящее, светлое будущее… Светлое будущее где-то на горизонте, а он, как известно, удаляется по мере приближения.

Со времён Нерона, инквизиции, французскои буржуазнои революции или Великои депрессии мы ждём чего-то неслыханного и делаем вид, что стало лучше. Помню, как на телевидении снимали спектакль Театра сатиры Безумныи день, или Женитьба Фигаро милыи, изящныи, бездумно-музыкально-танцевальныи спектакль о треугольнике любви, где Бомарше позволил себе в конце монолога Фигаро сказать: Все вокруг хапали, а честности требовали от меня одного, пришлось погибать вторично. Эту фразу вымарали на всякии случаи, потому что могут подумать…

Не то Карякин, не то Афанасьев (не помню точно, кто из них, но оба Юрии, я их очень любил и дружил с ними) сказал, что история с шестидесятниками, все их прекрасные порывы это было ускорение внутри прыжка. Очень образное и точное определение состояния того времени. А сегодня, когда все давно уже приземлились, народишко пытается ускориться после прыжка тупик и бессмыслица.

Я очень устал от этои страны. Но, во-первых, я её целиком заслужил (целиком я и целиком её), а во-вторых, другои уже не предвидится.

Каждые полвека ветер перемен. Обычно ветер пере

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *